Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов icon

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов




Скачать 200.38 Kb.
НазваниеСценарий литературной композиции для учащихся старших классов
Купцова Е.Ю
Дата конвертации18.07.2013
Размер200.38 Kb.
ТипСценарий


Государственное общеобразовательное учреждение

средняя общеобразовательная школа № 112


Кафедра словесности


СЦЕНАРИЙ

литературной композиции для учащихся старших классов

« Крещение блокадой »


Составитель Купцова Е.Ю.


Санкт-Петербург

2008


КРЕЩЕНИЕ БЛОКАДОЙ


О ленинградской блокаде написано много. Это и докумен­тальные повествования, и мемуары, и пьесы, и стихи, и мону­ментальные эпопеи. Подробнейшим образом прослеживаются события блокадных 900 дней. Повествуется о работе Дороги жизни. Выделяются явления культурной жизни: театраль­ные спектакли, исполнение Седьмой симфонии Шостаковича, работа радио, научные конференции в Эрмитаже. Ценнейшие материалы о жизни блокадного города были собраны в Музее обороны Ленинграда, открытом еще во время войны (1944).

Но понять не умом, а сердцем, что такое блокада может лишь тот, кто прочел «Февральский дневник» Ольги Берггольц. Произведения Берггольц объединяет идея «крещения блокадой», просветления человеческой души страданием и милосерди­ем, мужеством страдания и смерти.

Кто же такая Ольга Берггольц?


^ Поэт Ольга Федоровна Берггольц. Роди­лась в Петербурге в 1910 году, жила в Петрограде-Ленинграде, работала на заводе «Электросила» редак­тором многотиражной газеты, писала стихи. В 1932—1943 гг. жила на ул. Рубинштейна, 7. В течение всей блокады была в городе, работала в Доме радио (Итальянская ул., 25), отку­да вела почти ежедневные передачи и где в основном и жила на казарменном положении. Ее выступления, стихи, поэмы вошли в историю сражающегося города. Ее слова высечены на камнях Пискаревского кладбища, где лежат ленинградцы, пав­шие в дни блокады. Умерла в 1975. Похоронена на Литераторских мостках Волкова кладбища.

Словарь не дает ничего, кроме фактов. Правду о судьбе Ольги Берггольц расскажет ее дневник и ее стихи.


^ ФЕВРАЛЬСКИЙ ДНЕВНИК

Был день как день.

Ко мне пришла подруга,

не плача, рассказала, что вчера

единственного схоронила друга,

и мы молчали с нею до утра.

Какие ж я могла найти слова,

я тоже — ленинградская вдова.

Мы съели хлеб,

что был отложен на день,

в один платок закутались вдвоем,

и тихо-тихо стало в Ленинграде.

Один, стуча, трудился метроном...

И стыли ноги, и томилась свечка.

Вокруг ее слепого огонька

образовалось лунное колечко,

похожее на радугу слегка.

Когда немного посветлело небо,

мы вместе вышли за водой и хлебом

и услыхали дальней канонады

рыдающий, тяжелый, мерный гул:

то Армия рвала кольцо блокады,

вела огонь по нашему врагу.


А город был в дремучий убран иней.

Уездные сугробы, тишина...

Не отыскать в снегах трамвайных линий,

одних полозьев жалоба слышна.

Скрипят, скрипят по Невскому полозья.

На детских санках, узеньких, смешных,

в кастрюльках воду голубую возят,

дрова и скарб, умерших и больных...

Так с декабря кочуют горожане

за много верст, в густой туманной мгле,

в глуши слепых, обледеневших зданий,

отыскивая угол потеплей.

Вот женщина ведет куда-то мужа.

Седая полумаска на лице,

в руках бидончик — это суп на ужин.

Свистят снаряды, свирепеет стужа...

— Товарищи, мы в огненном кольце.

А девушка с лицом заиндевелым,

упрямо стиснув почерневший рот,

завернутое в одеяло тело

на Охтинское кладбище везет.

Везет, качаясь, — к вечеру добраться б...

Глаза бесстрастно смотрят в темноту.

Скинь шапку, гражданин!

Провозят, ленинградца,

погибшего на боевом посту.

Скрипят полозья в городе, скрипят...

Как многих нам уже недосчитаться!

Но мы не плачем: правду говорят,

что слезы вымерзли у ленинградцев.

Нет, мы не плачем.

Слез для сердца мало.

Нам ненависть заплакать не дает.

Нам ненависть залогом жизни стала:

объединяет, греет и ведет.

О том, чтоб не прощала, не щадила,

чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,

ко мне взывает братская могила

на Охтинском, на правом берегу.


Двойною жизнью мы сейчас живем:

в кольце, во мраке, в голоде, в печали

мы дышим завтрашним,

свободным, щедрым днем,

мы этот день уже завоевали.


Из воспоминаний Ольги Берггольц:

Как говорили в старину, дайте мне руку, любезный читатель, и поедемте вместе со мною за Невскую заставу, где в 1910 году я родилась и откуда начала бить та то­ненькая струйка, которая называется моей жизнью. Нев­ская застава, со всей ее территорией, со всеми ее людь­ми — бабушками, дедушками, дядьями, ребятами во дворе, осталась во мне навсегда.

Я кровь от их крови и плоть от их плоти. Они учили меня ходить и говорить, молиться богу и не верить в него... Путь, который я прошла, представлял не только мое лич­ное прохождение по жизни, от первых шагов до ухода из-за Невской заставы и до теперешнего моего существо­вания.

Заветной мечтой матери было, чтоб мы — я и се­стра, — вырастая, становились все больше похожими на «тургеневских девушек».

Но я росла и училась в 117-й единой трудовой школе, в двадцатых годах, и заветной моей мечтой была кепка и кожаная тужурка — это со стороны, так сказать, внеш­ней. Внутренне же мы все были охвачены романтикой только что отгремевшей гражданской войны и мечтали о своем участии в последних и решающих схватках с ми­ровой буржуазией. Нет, «тургеневской девушки» из меня решительно не получалось.


СЕСТРЕ

Машенька, сестра моя, москвичка!

Ленинградцы говорят с тобой.

На военной грозной перекличке

слышишь ли далекий голос мой?

Знаю — слышишь. Знаю — всем знакомым

ты сегодня хвастаешь с утра:

— Нынче из отеческого дома

говорила старшая сестра. —

...Старый дом на Палевском, за Невской,

низенький зеленый палисад.

Машенька, ведь это — наше детство,

школа, елка, пионеротряд...

Вечер, клены, мандолины струны

с соловьем заставским вперебой.

Машенька, ведь это наша юность,

комсомол и первая любовь.

А дворцы и фабрики заставы?

Труд в цехах неделями подряд?

Машенька, ведь это наша слава,

наша жизнь и сердце — Ленинград.

Машенька, теперь в него стреляют,

прямо в город, прямо в нашу жизнь.

Пленом и позором угрожают,

кандалы готовят и ножи.

Но, жестоко душу напрягая,

смертно ненавидя и скорбя,

я со всеми вместе присягаю

и даю присягу за тебя.

Присягаю ленинградским ранам,

первым разоренным очагам:

не сломлюсь, не дрогну, не устану,

ни крупицы не прощу врагам.

Нет. По жизни и по Ленинграду

полчища фашистов не пройдут.

В низеньком зеленом палисаде

лучше мертвой наземь упаду.

Но не мы — они найдут могилу.

Машенька, мы встретимся с тобой.

Мы пройдемся по заставе милой,

по зеленой, синей, голубой.

Мы пройдемся улицею длинной,

вспомним эти горестные дни,

и услышим говор мандолины,

и увидим мирные огни.

Расскажи ж друзьям своим в столице:

— Стоек и бесстрашен Ленинград.

Он не дрогнет, он не покорится, —

так сказала старшая сестра.

12 сентября 1941


Из дневника Ольги Берггольц

В 1925 году я пришла в литературную группу «Смена». С безумной робостью появилась я в этой группе. Мы встречались не реже двух-трех раз в неделею в доме № 1 по Невскому проспекту, под самой крышей этого дома. На седьмой этаж мы восходили без какого бы то ни было придыхания и тут же начинали читать стихи и спорить. Я приезжала на Невский, 1, напротив Адмирал­тейства, тайком от бабушки, от папы и мамы и других родственников. Вот там я и увидела коренастого низкорос­лого парнишку в кепке, сдвинутой на затылок, в распахнутом пальто, который независимо, с откровенным с глубо­чайшим оканьем читал стихи:

Дни-мальчишки,

Вы ушли, хорошие,

Мне оставили одни слова, —

И во сне я рыженькую лошадь

В губы мягкие расцеловал.

Глаза у него были узкого разреза, он был слегка ску­ласт и читал с такой уверенностью в том, что читает, что я сразу подумала: «Это ОН». Это был Борис Корнилов — мой первый муж, отец моей первой дочери.

Когда моего второго мужа Николая Молчанова призвали в армию, я вернулась в Ле­нинград, к дочке и маме. Я стала работать на заводе «Электросила», в заводской многотиражке, редактором комсомольской страницы. Кроме того, была агитатором и пропагандистом, а затем историком завода. Я пошла на завод не для того, чтобы «изучать жизнь». Такого вопроса вообще передо мной никогда не стояло и не стоит. Мне просто нужно было, как всем людям, где-то трудиться, за­рабатывать на существование, но так, чтобы эта деятель­ность была смыслом сознательной жизни, наполняла душу.

На «Электросиле» меня приняли в кандидаты, а затем и в члены партии.

В ту осень, Самуил Яков­левич Маршак познакомил меня с Алексеем Максимови­чем Горьким. Общение с Горьким, душевное и какое-то необычайно серьезное, продолжавшееся вплоть до его смерти, оставило во мне след неизгладимый. О первой моей маленькой книжке стихов Алексей Максимович прислал мне большое письмо. В этом письме были строки, определившие мою рабочую дорогу. Книга понравилась ему; он писал, что стихи ему «кажутся написанными для себя, честно, о том именно, что чувствуется Вами, о чем думаете Вы»... Писать честно, о том именно, что чувствуешь — стало для меня заветом.


^ РАЗГОВОР С СОСЕДКОЙ

Дарья Власьевна, соседка по квартире,

сядем, побеседуем вдвоем.

Знаешь, будем говорить о мире,

о желанном мире, о своем.

Вот мы прожили почти полгода,

полтораста суток длится бой.

Тяжелы страдания народа —

наши, Дарья Власьевна, с тобой.

О, ночное воющее небо,

дрожь земли, обвал невдалеке,

бедный ленинградский ломтик хлеба

— он почти не весит на руке...

Для того чтоб жить в кольце блокады,

ежедневно смертный слышать свист,—

сколько силы нам, соседка, надо,

сколько ненависти и любви...

Столько, что минутами в смятенье

ты сама себя не узнаешь:

— Вынесу ли? Хватит ли терпенья? —

— Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь.

Дарья Власьевна, — еще немного,

день придет — над нашей головой

пролетит последняя тревога

и последний прозвучит отбой.

И какой далекой, давней-давней

нам с тобой покажется война в миг,

когда толкнем рукою ставни,

сдернем шторы черные с окна.

Пусть жилище светится и дышит,

полнится покоем и весной...

Плачьте тише, смейтесь тише, тише,

будем наслаждаться тишиной.

Будем свежий хлеб ломать руками,

темно-золотистый и ржаной.

Медленными, крупными глотками

будем пить румяное вино.

А тебе — да ведь тебе ж поставят

памятник на площади большой.

Нержавеющей, бессмертной сталью

облик твой запечатлят простой.

Вот такой же: исхудавшей, смелой,

в наскоро повязанном платке,

вот такой, когда под артобстрелом

ты идешь с кошелкою в руке.

Дарья Власьевна, твоею силой

будет вся земля обновлена.

Этой силе имя есть — Россия.

Стой же и мужайся, как она!

5 декабря 1941 ,


Из воспоминаний Ольги Бергггольц


В 1937 году меня исключили из партии, через несколько месяцев арестовали. В 1939-м я была освобождена, пол­ностью реабилитирована и вернулась в пустой наш дом (обе доченьки мои умерли еще до этой катастрофы). Ду­шевная рана наша, моя и Николая, зияла и болела нестер­пимо. Мы еще не успели ощутить во всей мере свои утраты и свою боль, как грянула Великая Отечественная война, началась блокада Ленинграда. Я пробыла в городе на Неве всю блокаду. Николай умер от голода в 1942 году...

То, что мы останемся в Ленинграде, как бы тяжело ни сложилась его судьба, — это мы с Николаем решили твер­до с первых дней войны. Я должна была встретить испы­тание лицом к лицу. Я поняла: наступило мое время, когда я смогу отдать Родине все — свой труд, свою поэ­зию. Ведь жили же мы для чего-то все предшествующие годы.

Мы предчувствовали полыханье

Этого трагического дня.

Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье.

Родина! Возьми их у меня!

Что означало быть писателем в годы войны и ленин­градской блокады?

Означало, за все отвечать и не бояться ни смерти, ни фашистской виселицы.


Я как рубеж запомню вечер:

декабрь, безогненная мгла,

я хлеб в руке домой несла,

и вдруг соседка мне навстречу.

— Сменяй на платье, — говорит,

менять не хочешь — дай по дружбе.

Десятый день, как дочь лежит.

Не хороню. Ей гробик нужен.

Его за хлеб сколотят нам.

Отдай. Ведь ты сама рожала...

—« И я сказала: — Не отдам.

— И бедный ломоть крепче сжала.

— Отдай, — она просила, — ты

сама ребенка хоронила.

Я принесла тогда цветы,

чтоб ты украсила могилу. —

...Как будто на краю земли,

одни, во мгле, в жестокой схватке,

две женщины, мы рядом шли,

две матери, две ленинградки.

И, одержимая, она

молила долго, горько, робко.

И сил хватило у меня

не уступить мой хлеб на гробик.

И сил хватило — привести

ее к себе, шепнув угрюмо:

— На, съешь кусочек, съешь... прости!

Мне для живых не жаль — не думай.

...Прожив декабрь, январь, февраль,

я повторяю с дрожью счастья:

мне ничего живым не жаль —

ни слез, ни радости, ни страсти.

Перед лицом твоим, Война,

я поднимаю клятву эту,

как вечной жизни эстафету,

что мне друзьями вручена.


Ее стихи — о величии человеческого духа, о счастье, которое было немыс­лимым и оттого еще более реальным:

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

где смерть, как тень, тащилась по пятам,

такими мы счастливыми бывали,

такой свободой бурною дышали,

что внуки позавидовали б нам!

Пусть не покажутся надуманными слова о свободе в осаж­денном, умирающем городе. Они имеют смысл, раскрываю­щийся не сразу. Предвоенный Ленинград еще более свирепо и подло, чем всю Россию, «хозяева жизни» превращали в рабский город: после расправы с Кировым люди и город были отданы на уничтожение опричникам.

Ольга Берггольц не понаслышке знала об этом: в 1937 г. она прошла через доносы и допросы, была брошена в тюрьму, в застенке погиб ее первый муж — поэт Борис Корнилов...

Но именно в это время люди, замученные страхом за себя и своих близких, вздохну­ли свободней, они по-новому ощутили свое единение с Роди­ной, ибо судьба солдата, судьба гражданина блокадного горо­да была счастьем по сравнению с судьбой подследственного и «зэка». Вот как писала об этом Ольга Берггольц в июне 1941 г., обращаясь к Родине:


Я и в этот день не позабыла

горьких лет гонения и зла,

но в слепящей вспышке поняла:

это не со мной — с Тобою было,

это Ты мужалась и ждала...

Он настал, наш час,

и что он значит,

только нам с Тобою знать дано.

Я люблю Тебя — я не могу иначе,

Я и Ты — по-прежнему — одно.


И люди слушали стихи, как никогда,

— с глубокой верой,

в квартирах черных, как пещеры,

у репродукторов глухих.

И обмерзающей рукой,

перед коптилкой, в стуже адской,

гравировал гравер седой

особый орден — ленинградский.

Колючей проволокой он,

как будто бы венцом терновым,

кругом — по краю — обведен,

блокады символом суровым.

В кольце, плечом к плечу, втроем

ребенок, женщина, мужчина,

под бомбами, как под дождем,

стоят, глаза к зениту вскинув.

И надпись сердцу дорога, —

она гласит не о награде,

она спокойна и строга:

«Я жил зимою в Ленинграде».

Так дрались мы за рубежи

твои, возлюбленная Жизнь!

И я, как вы, — упряма, зла,

— за них сражалась, как умела.

Душа, крепясь, превозмогла

предательскую немощь тела.


Как звучали и что значили для блокадного города стихи Берггольц, вполне представляют себе только те, кто слы­шал или читал их там и тогда. Есть литературные произведе­ния, неотделимые от времени, и это чаще всего произведения, которые созданы в моменты величайших потрясений, испы­танных страной, городом, человеком.

Но и читатель, знающий лишь по книгам и фильмам о Ле­нинграде военных лет, способен почувствовать, что происхо­дило нечто невозможное, невероятнее самых фантастических и самых мрачных сказок, и все-таки достоверное. Февраль 1942 г. был самым гибельным из всех тридцати месяцев блока­ды. Город без света, без транспорта, без тепла, без воды. Кро­хи хлеба, что еще выдавались по карточкам, поддержать жизнь уже не могли — разве что чуть продлить умирание. Но все это представить себе нужно не для того, чтобы ужаснуться.

Ленинград Ольги Берггольц пробуждает совсем иные представления — о прекрасном городе-мученике, о его жите­лях, в массе своей оставшихся людьми, гражданами в услови­ях, когда это казалось абсолютно невозможным.


О да — иначе не могли

ни те бойцы, ни те шоферы,

когда грузовики вели по озеру в голодный город.

Холодный ровный свет луны,

снега сияют исступленно,

и со стеклянной вышины

врагу отчетливо видны

внизу идущие колонны.

И воет, воет небосвод,

и свищет воздух, и скрежещет,

под бомбами ломаясь, лед,

и озеро в воронки плещет.

Но вражеской бомбежки хуже,

еще мучительней и злей —

сорокаградусная стужа,

владычащая на земле.

Казалось — солнце не взойдет.

Навеки ночь в застывших звездах,

навеки лунный снег, и лед,

и голубой свистящий воздух.

Казалось, что конец земли...

Но сквозь остывшую планету

на Ленинград машины шли:

он жив еще. Он рядом где-то.

На Ленинград, па Ленинград!

Там на два дня осталось хлеба,

там матери под темным небом

толпой у булочной стоят,

и дрогнут, и молчат, и ждут,

прислушиваются тревожно:

— К заре, сказали, привезут...

— Гражданочки, держаться можно... —

И было так: на всем ходу

машина задняя осела.

Шофер вскочил, шофер на льду.

— Ну, так и есть — мотор заело

Ремонт на пять минут, пустяк.

Поломка эта — не угроза,

да рук не разогнуть никак:

их на руле свело морозом.

Чуть разогнешь — опять сведет.

Стоять? А хлеб? Других дождаться?

А хлеб — две тонны? Он спасет

шестнадцать тысяч ленинградцев.

— И вот — в бензине руки он

смочил, поджег их от мотора,

и быстро двинулся ремонт

в пылающих руках шофера.

Вперед! Как ноют волдыри,

примерзли к варежкам ладони.

Но он доставит хлеб,

пригонит к хлебопекарне до зари.

Шестнадцать тысяч матерей

пайки получат на заре —

сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам.

...О, мы познали в декабре —

не зря «священным даром» назван

обычный хлеб, и тяжкий грех —

хотя бы крошку бросить наземь:

таким людским страданьем он,

такой большой любовью братской

для нас отныне освящен,

наш хлеб насущный, ленинградский.


Из дневника Ольги Берггольц


Я горжусь тем, что принадлежу к советской интеллигенции, которая вела в те годы в Ленин­граде большую идеологическую работу. Мы были пропаган­дистами. Мы откликались на события оперативно, мгно­венно и — самостоятельно. Какая удивительная была тогда сверхмобилизованность духовных сил народа и его творче­ской интеллигенции! Я говорю это с полной ответственно­стью за тех, кто оставался в блокированном Ленинграде. По распоряжению горкома партии я была прикреплена к городскому радиокомитету. И выступала по радио почти ежедневно во всевозможных доступных писателю жанрах, обращаясь к героическому Ленинграду. Я работала, кроме всего, еще на так называемой контрпропаганде, в отделе, которым заведовали два милейших австрийца с сакрамен­тальными именами — Фриц и Ганс. Кроме своих обычных передач на город, иа страну («Говорит Ленинград»), я еще «проходила» в их секторе и надиктовывала им обращения к гитлеровским войскам. К сожалению, я знала только

русский и говорила:

— Фриц, переведи! Ганс, немедленно записывай! Передача начиналась, например, так:

— «Фриц, ты напрасно пришел к нам. Ты найдешь под Ленинградом свою могилу. (А на Невском строили баррикады.) Тебя обманывают твои генералы. Ленинград нельзя победить. Ты запомни это, Фриц!»

Стоит ли говорить, что я была убеждена в этом?!

Все это на фронт передавали наши Фриц и Ганс.

Потом я еще говорила от имени немецкой генеральской могилы:

— «Мы, немецкие генералы, говорим вам из могилы под Ленинградом, мы говорим вам: „Остановитесь, немцы! Ленинград вам все равно не победить. Это говорим вам мы, немецкие генералы"».

Когда фашистов погнали от Ленинграда, пленили или уничтожили, когда наступила полная и окончательная по­беда над ними, я говорила своим товарищам:

— Ну что ж, у меня совесть чиста: я ведь их еще в сорок первом предупреждала.


Враги ломились в город наш свободный,

крошились камни городских ворот...

Но вышел на проспект Международный

вооруженный трудовой народ.

Он шел с бессмертным

возгласом в груди:

Умрем,

но Красный Питер

не сдадим!..

Красногвардейцы, вспомнив о былом,

формировали новые отряды,

и собирал бутылки каждый дом

и собственную строил баррикаду.

И вот за это долгими ночами

пытал нас враг железом и огнем...

«— Ты сдашься, струсишь,

— бомбы нам кричали, —

забьешься в землю, упадешь ничком!

Дрожа, запросят плена, как пощады,

не только люди — камни Ленинграда!

Но мы стояли на высоких крышах

с закинутою к небу головой,

не покидали хрупких наших вышек,

лопату сжав немеющей рукой.

... Настанет день,

и, радуясь, спеша,

еще печальных не убрав развалин,

мы будем так наш город украшать,

как люди никогда не украшали.


Из дневника Ольги Берггольц


О работе на радио я рассказала почти все, что могла, в книге «Говорит Ленинград». Кроме того, всю войну, еженедельно, точно к назначенному часу, я приходила на «Электросилу», — здесь я была пропагандистом в тридца­тые годы и осталась им, когда началась война. В неболь­шом кружке я читала историю партии. И вот теперь, когда я приходила на завод, расположенный в четырех километрах от фронта, к людям, которые дневали и ночевали здесь, охраняли «Электро­силу» в голоде и холоде, когда встречалась со своим круж­ком, заметно таявшим в первую блокадную зиму, каюсь, я не могла прилежно продолжать довоенную программу, не могла говорить с этими голодными героическими людь­ми только о прошлом. Я приходила на «Электросилу» прямо с радио, и мои слушатели обращались с во­просом:

— Что нового на фронте?

Я рассказывала им только правду, Мы говорили о тех днях, в которых жили и боролись сами, о том, как одолеть гитлеровцев. И еще — часто читали Льва Николаевича Толстого, те главы, те бессмертные строки из «Войны и мира», где речь шла о том, что Россия обязательно победит армию Наполеона: не может не победить народ, охвачен­ный и сплоченный единой целью... Занятия прерывались сигналами воздушной тревоги. Мы выбегали вместе ту­шить зажигалки. А потом мне предстоял обратный путь в десять — пятнадцать километров, пешком, до центра го­рода, до радиокомитета на улице Пролеткульта.

...Я говорю с тобой под свист снарядов,

угрюмым заревом озарена.

Я говорю с тобой из Ленинграда,

страна моя, печальная страна...

Кронштадтский злой, неукротимый ветер

в мое лицо закинутое бьет.

В бомбоубежищах уснули дети,

ночная стража встала у ворот.

Над Ленинградом — смертная угроза

-Бессонны ночи, тяжек день любой.

Но мы забыли, что такое слезы,

что называлось страхом и мольбой.

Я говорю: нас, граждан Ленинграда,

Не поколеблет грохот канонад,

и если завтра будут баррикады,

— мы не покинем наших баррикад.

И женщины с бойцами встанут рядом,

и дети нам патроны поднесут,

и надо всеми нами зацветут

старинные знамена Петрограда.

Руками сжав обугленное сердце,

такое обещание даю я, горожанка,

мать красноармейца, погибшего под Стрельною в бою.

Мы будем драться с беззаветной силой,

мы одолеем бешеных зверей,

мы победим, клянусь тебе, Россия,

от имени российских матерей.

Август 1941


Из дневника Ольги Берггольц


...Прогремел, как полный июльский ливень с грозой, не с дождем, а с жемчугом, День Победы. Настали дни мира. Никто из нас, фронтовиков, и я в том числе, не могли отдышаться от фронтовых боев, да и вряд ли когда-нибудь мы, что называется, отдышимся.

Когда Ленинградский Совет депутатов трудящихся предложил мне сделать надпись на Пискаревском клад­бище, надпись, которая должна быть высечена на гранит­ной стене, не скрою, что вначале это предложение испугало меня. Но архитектор Е. А. Левинсон сказал мне как-то:

— Поедемте на кладбище.

Был ненастный, осенний ленинградский день, когда мы пробрались на окраину Ленинграда. Мы шли среди еще абсолютно неоформленных курганов, а не могил, но уже за ними была огромная гранитная стена и там стояла женщина с дубовым венком в руках. Невыразимое чувство печали, скорби, полного отчуждения настигло меня в ту минуту, когда я шла по этим мосткам, по этой страшной земле, мимо этих огромных холмов-могил, к этой еще сле­пой и безгласной стене. Нет, я вовсе не думала, что именно я должна дать этой стене голос. Но ведь кто-то должен был дать ей это — слова и голос. И, кроме того, была такая ненастная ленинградская осень, и казалось мне, что времени уже не оставалось. Я поглядела вокруг, на эти страшнейшие и героические могилы, и вдруг по­думала, что нельзя сказать проще и определенней чем:


Здесь лежат ленинградцы,

Здесь горожане — мужчины, женщины, дети.

Рядом с ними солдаты-красноармейцы...

Всею жизнью своею

Они защищали тебя, Ленинград,

Колыбель революции.

Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем:

Так их много под вечной охраной гранита.

Но знай, внимающий этим камням,

Никто не забыт, и ничто не забыто!






Добавить документ в свой блог или на сайт


Похожие:

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов iconСценарий литературной гостиной «Роберт Бёрнс бард Шотландии» (для учащихся 8 11 кл.) (на английском и русском языках)
Образовательный аспект: формирование у обучающихся представления об англоязычной поэзии; освоения навыков выразительного чтения,...

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов iconПлан литературной игры для 5 –классов «Секреты из шкатулки» Предварительный этап Размещение материалов литературной игры «Секреты из шкатулки»
Размещение материалов литературной игры «Секреты из шкатулки» на сайте школы в разделе «Библиотека»

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов iconПоложение о проектной деятельности
Проектная деятельность учащихся младшего и среднего звена, учащихся старших классов – по выбору

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов iconВнеклассное мероприятие. Работа историко-литературной секции в рамках декады гуманитарных предметов. Класс: 8 Преподаватель: Бознак Е. Е. (учитель истории)
Цель занятия: заслушать проекты учащихся, работающих в историко-литературной секции

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов iconКнига для учителя к учебнику «Enjoy English»10» для 10 классов общеобразовательных школ. Обнинск: Титул, 2009
Предстоит дальнейшее развитие коммуникативной компетенции учащихся старших классов, последовательное совершенствование умений и навыков,...

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов iconСценарий новогоднего праздника для учащихся 8-11 классов
Цель: организация деятельности учащихся во внеурочное время, развитие творчества, креатизма, самостоятельности, ответственности;...

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов iconРекомендации родителям учащихся средних и старших классов
Слушайте своего ребенка: пусть он пересказывает то, что надо заучить, запомнить, периодически диктуйте тексты для записывания, спрашивайте...

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов iconРасписание спортивных занятий
Организация свободного времени учащихся старших классов во время динамической перемены

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов iconA. Комбинаторика Содержание
Материал рассчитан на студентов вузов, техникумов и учащихся старших классов средних школ

Сценарий литературной композиции для учащихся старших классов iconСценарий и выступают с его инсценировкой для учащихся 5-ых классов
В доступной детям игровой форме показать перспективы использования энергосберегающих технологий

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©libdocs.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы